Леонид Кунаев Житель деревни Митино Леонид Кунаев пишет о себе, о своих земляках и родной деревне – о ее прошлом и настоящем. Предлагаем вашему вниманию четыре рассказа деревенского «блогера»
ФРОНТОВИКИ
Каждый год в канун Дня Победы вспоминаются пришедшие с войны раненые фронтовики, кто-то без руки, кто-то без ноги. В нашей деревне их, фронтовиков, было немного, деревня маленькая, одиннадцать домов всего. И были они не инвалидами, всё у них было на месте, и руки, и ноги, но видно было, что они какие-то уставшие, много в своей жизни повидавшие люди. Казалось, что им уже лет по 50-60, хотя было им всего лет по 25-30.
Мой сосед Присмотров Александр Николаевич закончил войну в Венгрии, домой пришёл на костылях со сломанной ногой. Ещё долго в огороде под черёмухой валялась его гипсовая нога, которую мы примеряли на свои ноги. Другой сосед, Кунаев Анатолий Прокопьевич, рассказывал, как стоял в окопе по колено в воде больше недели, завшивел, потом заболел тифом и ослеп на один глаз. Глаз у него вытек.
В соседней деревне Кляпово жили два друга. Пришли с войны оба одноногие, у одного не было левой ноги, у другого – правой. Сейчас бы одноногие не работали, а они работали на колхозной пилораме, пилили брёвна. Протезы у них были самодельные: просто из чурки топором вытёсывали протез, с торца делали ямку, туда клали паклю, чтобы ноге было не очень больно, и ремнями прицепляли к ноге. Такой протез проваливался в грязь до колена, а они всё равно катали брёвна ломами. Несколько раз видел, как они шли по улице в кузницу, несли на плечах пилы, чтобы точить их, а до кузницы километр.
Как-то раз купили пару кирзовых сапог, разделили – кому-то левый, кому-то правый, шли по улице, обнявшись, и пели какую-то песню, сапоги спадали с протеза, они снова их надевали и шли. То ли пели, то ли плакали…
Как-то раз мы в своей деревне показали концерт для жителей. Недолго репетировали, главный у нас был молодой парень лет 16, он нами командовал, показывал, кто что должен делать. Музыки у нас не было, просто без музыкального сопровождения кто-то пел, кто-то читал стихи. Была одна сценка, где по полю идут на костылях двое фашистов, на головах у них заместо касок чугунки, и что-то рассуждают. Я уже забыл эти стихи, помню только, как ведущий их за стенкой читал. Но тут раздался «выстрел», фашисты упали «отдохнуть» навеки! Выстрел я изображал хлопком обломка доски по полу. Зрители вздрогнули, а хохлушка Матрёна подняла меня на руки и не отпускает, смеётся, а в глазах слёзы. У неё муж не пришёл с войны.
После уборочной страды женщины варили напиток, выпив несколько кружек, начинали петь что-нибудь жалобное, некоторые плакали, но песни постепенно переходили в частушки, не знаю кем сочинённые. Я помню только две из них, примерно вот такие:
Гитлер баню продаёт,
Гитлериха не даёт.
Гитлерята верещат,
Баню под гору тащат!
Сидит Гитлер на заборе,
Плетёт лапти языком,
Чтобы вшивая команда
Не ходила босиком!
Сейчас вспоминаю о них с жалостью и болью – как можно такое вынести? Без мужчин пахали, рубили лес, всю мужскую работу выполняли женщины, даже на тракторах работали они. А какие тогда были трактора!.. Чугунный руль, железное сиденье, на которое подкладывали фуфайку и так работали, без кабины, под дождём и снегом, голодные, а дома ждут не менее голодные дети, мычит голодная скотина, которую после работы надо накормить, корову подоить, задать корма, накормить детей и, уже не успев отдохнуть, надо снова идти на работу. Это про них написал стихи Роберт Рождественский:
И кричали враги потрясенные:
«Может, русские заколдованы?!
Их сожжешь огнем, а они живут!
Их пронзишь стрелой, а они живут!
Их убьешь сто раз, а они живут!
А они живут и сражаются!..»
Знаете, о чём думаю? Не ценим мы многого, никакого горя мы не знаем. А ценить надо. Всем этим сильно надо дорожить. Только тогда будет покой в сердцах. Вот сейчас, вроде, живи, радуйся. Всё на месте! Здоровья бы близким и самому, что ещё желать? Рожай детей, люби всё вокруг. Денег можно бы побольше, но и так голода нет. Раз голода нет – со всем остальным справиться должны. А нужно будет – всё своё защищать пойдём.
ВСЕМ МИРОМ
В деревне по соседству с нами жили старики – Игнатий и Евдокия, мы звали бабушку Лелёк, а Игната – Иднать. Совсем уже старые. Когда-то, в коллективизацию, у них отобрали лошадь и корову – мол, вам, бездетным, ни к чему. А к моему времени они совсем уже никакой живности не держали, только пару гусей. Молоком их снабжали соседи, картошку сажали и копали тоже соседи.
Ранняя зима… К дому стариков подошли несколько человек – мужчины, женщины с детьми-подростками. Наша семья вышла тоже. Мужчины пилили и кололи дрова, мы, дети, складывали их в поленницу. Женщины затопили баню, нагрели воды. Одни стирали стариковское бельё, другие с вёдрами отправились за водой. Воду принесли и нагрели, женщины мыли стены и потолок дома, пол будет вымыт попозже. А старики сидели на краешке кровати, молча наблюдая за хлопотами.
Баня протопилась, Игнатий и Евдокия отправились мыться. Вот и дрова наколоты, и бельё постиранное вывешено во дворе. На ветру быстро просохнет. Достали из русской печи обед – суп с бараниной, который томился с утра. Мясо взяли у соседей, баранины у стариков нет. Дождались стариков, те явились из бани румяные, просветлённые. Их первыми усадили за стол. Ах, какая это была еда! Какой запах стоял в чистой избе! И целый каравай домашнего свежеиспечённого хлеба!
Дед Игнатий произнёс немудрённую речь, вроде того, что нельзя забывать старых соседей, надо помогать – сегодня поможешь ты, завтра помогут тебе. Поели, поблагодарили хозяев и Бога, разошлись по домам. Я вернулся – забыл в печурке варежки. Дед Игнатий молча утирал слёзы. Когда-то, говорят, он был видным мужиком. В ограде держал инструмент для изготовления дуг, колёс для телег, конных саней. Из дальних деревень к нему с заказами ездили. Теперь ничего не осталось…
Да нет, остались добрые люди, не бросят, не пройдут мимо. Помочи – так называлось то, о чём я рассказал, а по-удмуртски – веме.
ГАРМОНИСТЫ
Кроме Николая Андреевича Агафонова, владеющего аккордеоном, в нашей деревне были ещё двое гармонистов – Венька и Валька. Играли они на своих гармошках так себе, ноты не знали, песни подбирали на слух, причём Валька не мог подобрать даже на слух – не было у него его. Какой-то проходящий гармонист написал ему цифры на кнопках, и, нажимая на эти кнопки по очереди, получалась мелодия песни «На позицию девушка провожала бойца…»
Кроме этой песни, он ничего не играл, но всё-таки часто выходил с гармошкой, садился на длинную лавку возле нашего дома и играл свою любимую песню, глядя на клавиши. Следом за ним выходил с гармошкой Венька, он песни не играл, я до сих пор не знаю, что он играл. Никто не знал, что он играет. Он просто перебирал кнопки, и у него получалась какая-то плясовая. На лавку выходила молодёжь, за ними пожилые мужчины и женщины. Мужчины сразу садились в сторонке на бревно, заворачивали самокрутки и вели свои разговоры про житье и политику. Женщины садились на лавку, тоже передавая друг другу последние новости, потом кто-нибудь начинал подпевать гармошке: «На позицию девушка провожала бойца…» Потом начинали подпевать почти все, при этом совершенно не слушая гармонь. Мать Вальки, Пелагея, заставляла сына играть громче, будто от этого песня зазвучит красивее. «Валька, пушше играй, ноги не пляшут!» – выкрикивала она.
Тут начинал играть Венька. Этот просто перебирал кнопки, то сверху вниз, то снизу вверх, и получалось что-то похожее на плясовую. Причём оба гармониста не играли на левой стороне гармони. Так продолжалось около получаса, девки плясали. Затем вставал со своего места Николай Андреевич и, уходя, говорил гармонистам: «А вы, друзья, как ни садитесь, всё в музыканты не годитесь!» Он шёл домой, а какая-нибудь женщина кричала ему вслед: «Николай Андреич! Сыграл бы ты какую-то ласковую!» Так и кричала – ласковую! Николай Андреевич, зайдя домой, открывал окошко и начинал играть на аккордеоне какую-то нам непонятную мелодию, сначала тихо, медленно передвигая пальцы по клавишам, затем чуть быстрее, выводя из аккордеона красивую мелодию. Женщины тихонько подходили к окну, слушали мелодию, вспоминали своих родственников, не пришедших с войны, некоторые тихонько плакали. Так проходили вечера в деревне…
ВСЕ ДОМА
В деревне что делали в первый день зимы – или даже раньше? Никто не знает? Рамы заносили. Ставили двойные рамы, конопатили паклей, ватой, последнее время поролоном, заклеивали снаружи старой газетой – и всё! Зимовать можно, если есть дрова. Но дрова хороший хозяин всегда заранее заготавливал. Потом мужик выходил в огород, смотрел, всё ли убрано, попутно разговаривая с чем-нибудь – с кочерыжкой ли, или капустным листом, нечаянно оставшимся в огороде. Вроде всё нормально.
Теперь мужик заходил в погреб или в подполье, смотрел, сколько банок огурцов замариновано, сколько банок варенья закатано, хватит ли на зиму. Попутно разговаривал с картошкой, говорил, что зима вроде бы обещает быть холодной, не замёрзла бы. Попутно заглядывал в укромный уголок, там под старой шалью приютилась бутылка, но трогать её нельзя. Выходил из подполья, распрямлял плечи и стоял неподвижно, о чём-то задумавшись. «Пора и на покой…» – думал мужик и ложился на кровать. Среди ночи в углу дома начинала шебуршать мышь, зашедшая с огорода. «Ну вот, теперь все дома», – рассуждал мужик и засыпал спокойным сном.
22