«Крестьянские дети зимой в избе», 1884 год, художник Егор Арсеньевич Покровский Из записок сельской учительницы 1899 года
Продолжение, начало читайте здесь: https://glazovlife.ru/?p=105001
ДЕРЕВНЯ НА РЕКЕ ЧЕПЦЕ
Деревня Усть-Лекма, куда с железнодорожной станции Яр привезли юную учительницу Ию Громозову и ее маму, в наши дни находится в северо-западной части Удмуртии. Стоит она примерно в шести километрах от современного поселка Яр, ставшего административным центром района.
Впервые Усть-Лекма упоминается в переписях Каринского стана Хлыновского уезда еще 1615 году как «деревня на реке Чепце против устья реки Лекмы», где проживали всего четыре семьи. На языке удмуртов эта местность называлась «Люкмы вож» – устье Лекмы, где она вливается в Чепцу. Само же слово «Лекма» означает «быстрая река».
В «Списке населенных мест Российской губернии» за 1876 год это селение упоминается как казенная деревня Усть-Лекомская Глазовского уезда 1-го стана при реке Чепце, расположенная в 44 верстах от уездного города Глазова. Насчитывалось тогда в деревне 26 дворов, где проживали 138 мужчин и 123 женщины, почти все удмурты. В Усть-Лекме имелись почтовая станция, сельская расправа (суд по мелким делам и проступкам) и переправа на Чепце.
Через Усть-Лекму с давних времен проходил знаменитый Сибирский тракт, по которому шли купеческие караваны, везли почту и продукцию с уральских заводов, обозы крестьян-переселенцев и угрюмые этапы заключенных в кандалах и ссыльных. Каторжники после долгого пути отдыхали в деревне 3-4 дня, а затем их на лодке перевозили через Чепцу для дальнейшего пути в Сибирь.
У БЫВШЕГО ОСТРОГА
Вот что Ия Франчески вспоминала об Усть-Лекме в своей повести «Связная партии»:
«Проехав всю деревню, возчик остановил лошадь у крайнего дома, стоявшего на отшибе, невдалеке от реки, и сообщил:
– Вот она, школа-то, – но спрыгнув с телеги и поглядев на дверь, запертую замком, почесал всей пятерней затылок: – Смотри-ка, заперто… Пойти, поспрашивать, что ли? Вон, напротив, сторожиха живет.
– Это же острог? – с испугом сказала мать.
Деревянный, крепко сколоченный дом с крепкими решетками на высоких окнах, с тяжелым железным засовом, закрывавшем дверь, действительно, больше походил на острог, чем на школу. Да и стоял он саженях в двадцати от последних домов деревни, задним фасадом почти примыкая к густому лесу.
– Ты куда нас завез? Это тюрьма какая-то, – вновь обратилась мать к возчику, который в это время подошел к ним.
– Да раньше и был тут пересыльный острог, – подтвердил возчик, поворачивая лошадь. – А теперь, вишь, как построили дорогу – арестантов не стали гонять в Сибирь пешком, вот и сделали школу.
– Постой, постой, куда ты? – всполошилась мать.
– Вишь, сторожихи-то нет, только ночью вернется, а ключи от школы у нее. Не стоять же нам на улице? Я вас к знакомому отведу, – указал он на соседний дом и, не дожидаясь ответа, направил лошадь туда. Дверь дома распахнулась и на крыльцо вышла старуха, – очевидно, хозяйка.
– Ходи, ходи, гостем будешь, – ласково ответила она на просьбу матери разрешить переночевать у них.
В УДМУРТСКОЙ ИЗБЕ
Ника с интересом рассматривала комнату. Это была так называемая «чистая» половина избы. Стол, несколько стульев, вымытый пол, застланный домотканным половиком… Все указывало на то, что хозяева здесь не жили.
Пока мать разбирала вещи, Ника взяла полотенце, собираясь умыться, и отворила дверь в помещение хозяев.
Вторая половина избы служила и жильем, и кухней. Громадная русская печь занимала чуть ли не четверть комнаты. От печи до половины избы тянулись полати. Широкие лавки стояли вдоль стен; в переднем углу – стол. Около входной двери висела лошадиная сбруя.
У топящейся печи старуха-хозяйка раздувала самовар. Молодая женщина, должно быть невестка, месила в квашне тесто. Девочка четырех лет играла на лавке, завертывая в тряпочку деревянный чурбашек. Под столом, на полу, хныкал мальчик, которому было едва ли больше года. Рубашонка чуть-чуть прикрывала его большой животик. Тоненькие ручки и ножки, бледное, старчески дряблое личико, слабый плач – все говорило о том, что он болен.
Поздоровавшись с молодой женщиной, Ника нагнулась, чтобы приласкать ребенка. Увидев чужое лицо, мальчик заплакал громче и пополз к матери, пытаясь подняться на ножки, но тут же покачнулся и упал. Ника ужаснулась, увидев, как за ним тянется желто-красная лужица. Но молодушка спокойно наклонилась, подняла его. Обтерев тряпочкой, снова посадила около себя на пол и затерла той же тряпочкой лужицу. Даже не вымыв рук, она опять принялась месить тесно.
– Он же болен, у него кровавый понос! – с тревогой сказала мать Ники, вышедшая из горницы на плач.
– Третий день животом мается, огурчиков поел, – пояснила старуха, продолжая раздувать самовар.
– Его надо в больницу, – настаивала мать.
Старуха усмехнулась. А молодушка проговорила равнодушным голосом:
– Далеко больница-то, верст сорок будет. Вот бабка принесет травки вечером, попользует его…
ТРАХОМА
Ника взглянула на молодушку: что-то тупое, придавленное было в ее лице; веки припухли и покраснели. Такие же веки были и у девочки, и у самой хозяйки.
Чувствуя, что ее начинает бить дрожь, Ника вышла из избы.
Глиняный, в виде ковша с носиком, рукомойник висел на веревке в сенях. Около него было повешено грязное холщовое полотенце, служившее, очевидно, для всей семьи. Ника схватилась за рукомойник, но мать, вышедшая вслед за ней, резко остановила ее:
– Ты видела их глаза? Это трахома, она очень заразна. Никогда не пользуйся чужим рукомойником и полотенцем!
Они умылись, поливая друг другу на руки прямо из ведра. Вернувшись в горницу, мать в изнеможении опустилась на стул.
– Ну как я оставлю тебя одну в этой глуши? – с отчаянием сказала она. – Кругом темнота, болезни. Наверно, трахомой в деревне заражены все… А кровавый понос? Бедный ребенок! Того и гляди умрет – нет докторов, некому помочь! А ты заболеешь – кто тебя будет лечить? Или та же бабка знахарка?..
ПЕРЕПЕЧИ
…Дверь отворилась, и хозяйка внесла кипящий самовар. Мать стала готовить к чаю. Вскоре хозяйка вернулась с тарелкой, на которой лежали горячие ржаные ватрушки, и стала радушно угощать ими гостей.
– Спасибо, – поблагодарила мать, взяв по ватрушке. – А это вашему ребенку, – протянула она белую булку.
– Что за странная начинка? – удивленно спросила Ника, рассматривая зеленую массу, когда хозяйка вышла.
– Это толченые зерна конопли. Видишь, даже шелуха осталась, – сказала мать, и тут же обеим вспомнилось, как молодушка месила тесто, не вымыв рук, и они отложили ватрушки, не решаясь их есть…
День клонился к вечеру, в комнате быстро темнело. Мать, почти не сомкнувшая в поезде глаз, рано легла спать, устроившись прямо на полу. Ника улеглась рядом с ней. За дверью слышался громкий говор мужских голосов, видимо, приехали хозяин с сыном, работавшие в лесу.
ГОРЕ
Усталость и на этот раз взяла свое – Ника погрузилась в сон. Разбудил ее тихий плач за стеной. Она прислушалась. Кто-то жалобно причитал, иногда повышая голос, не в силах заглушить свое горе.
Ника быстро оделась и осторожно отворила дверь в соседнюю комнату. На столе, в переднем углу, лежало маленькое вытянувшееся тельце ребенка, одетого в белую рубашку с пояском. Ручки были сложены на груди. Тоненькая свечечка, прилепленная к столу, слабо освещала белое личико ребенка, на котором точно застыл укор: «Почему не помогли мне, ведь я так хотел жить?» Около стола сидела молодушка и горько плакала, причитая на своем языке.
Ника подошла и поцеловала бледный лобик ребенка. Было такое чувство, словно часть вины за его смерть ложиться на нее. Не зная, как смягчить горе этой чужой женщины, она молча ушла в свою комнату.
На дворе слышался стук топора – очевидно, делали гробик…»
Продолжение читайте здесь: https://glazovlife.ru/?p=105460
Глеб КОЧИН
149