38 гектаров поля превратились в 38 гектаров леса Житель деревни Митино рассказывает о родной деревне и своих земляках
Давно собирались сходить на Балалайку, да всё некогда – то картошка не выкопана, то другой работы в огороде невпроворот. Балалайка – это поле бывшее. Назвали его так, потому что, когда его пашешь в развал, остаётся треугольник, похожий на балалайку. Сейчас тут лес – 38 гектаров леса. А когда-то это было поле, сеяли на нём рожь, ячмень, овёс, пшеницу – всё росло, давало урожай. Поле кормило народ хлебом. Оно и сейчас не отпускает без подарка – то грибы подарит, то какие-нибудь ягоды. Отсюда с пустыми руками не уходят. Во время войны это поле пахала на лошади моя мать. Потом я пахал и сеял, а сейчас оно никому не нужно, бросили его, заставили зарасти лесом.
Мать пахала его в лаптях на лошади, голодная, в гору – под гору, в гору – под гору… 38 гектаров пахала неделю, каждый год, пока шла война. Весной над головой жаворонок поёт, крестьянская птичка. Остановится мама, послушает жаворонка, тяжело вздохнёт и снова пашет…
Однажды весной 12-летняя девчонка Калиста прибежала и говорит: «Тётя Анисья, война кончилась! Бригадир велел идти домой…» Мать села на землю и заплакала… Кончилась наконец её тяжёлая работа, теперь мужики будут пахать! Но не тут-то было… Через месяц стали возвращаться фронтовики. Присмотров Александр – на костылях, Кунаев Сергей тоже на костылях, Алексей Антоныч еле пришёл, худой, был в плену у немцев, Елсуков Миша – тоже бывший пленник, откормить надо. Остальные там остались, погибшие да без вести пропавшие. Снова мать пашет Балалайку, но всё-таки полегче стало, мужики пришли…
Отец пришёл пешком из Ижевска, неделю шёл. Он там на военном заводе работал. Поступил на работу в Понинскую среднюю школу, завхозом. Всё-таки работа полегче – у отца обнаружили туберкулёз. В 1953 году умер отец в возрасте 45 лет. Мне было пять лет, помню его смутно.
Потом появилась МТС, стали давать колхозам трактора да комбайны на уборку, только платить за них надо было зерном. Деревня оставалась без хлеба, всё МТС забирала, только немного оставалось – на посев. Сушилки в колхозе не было, зерно сушили на частных печках. Я помню, как грел ноги в этом зерне.
Пришла весна, надо сеять, а сеялки нет, надо идти выписывать в МТС. Опять зерно заберут. Тогда взялся за посев самый старый дед в деревне, велел только мешки с зерном ставить, куда он покажет, чтобы не ходить далеко заправляться. Все поля он исходил вдоль и поперёк, всё что было, посеял. Сейчас стараюсь рассказать об этом детям – не верят. Пусть не верят этим страшным годам. Я хоть и не видал всего этого, но закрою глаза и вижу, как моя мама сидит на земле и плачет, а рядом девчонка тоже плачет…
