Продолжаем публикацию рассказов Людмилы Куртеевой, жительницы деревни Омутница
ДОРОГА В ШКОЛУ
Мы старались ходить в школу группами, то есть классом. В то время было учеников тридцать или сорок. По одному ходили только старшие ребята. Ходили в основном пешком. По дороге помогали друг другу. Когда мы учились в совхозе «40 лет Октября», были две деревянные одноэтажные школы. В одной учились дети до четвертого класса, а во второй школе ученики пятого класса, они считались уже старшеклассниками. Где-то в шестидесятых годах начали строить третью кирпичную двухэтажную школу-десятилетку.
Обычно шли в школу по старому Сибирскому тракту: дойдешь до остановки (сейчас её называют старая остановка) и радуешься – все, школу уже видно. В памяти у меня очень четко вырисовываются слова на вывеске около остановки «Догоним Америку». Да, в те времена эти лозунги были актуальны.
А весной мы обычно в школу ходили по логу. Лог тогда был чистым, там росла трава, и было много муравейников. А мы наделаем из снега шариков, наложим на муравейники и на обратном пути из школы едим их как мороженое. Пишу эти строки, а у самой слюнки текут – такие они кисленькие, холодненькие. Зимой, конечно, по логу не пройдешь, ходили по большой дороге. Почему-то у нашего класса не было миру с поселковыми ребятами. А какая была причина – не знаю.
Наши ребята, мальчики, шли впереди, защищая нас, девчонок, от поселковых собак. Мальчишки наши где-то добывали солярку, зажигали факелы, и так мы шли домой с зажжёнными факелами. Нет уже тех мальчишек в живых – жалко…
Осенью мы наедались фруктами. По дороге к остановке был свинарник. Там работала очень добрая женщина, помню фамилию – Костицына. Привозили свиньям всякие фрукты – некондицию: арбузы, яблоки, сливы, персики. Ну а мы, ребята, тут как тут. Эта женщина нам объясняла, что из этой кучи можно брать, а что не трогать. Бывало, наедимся до отвала, ещё в карманы наберём, в портфели. На всю длинную дорогу хватало фруктов поесть и покидать друг в друга.
СЛУЧАЙ В ШКОЛЕ
Сейчас я уже не помню, в котором классе мы тогда учились – в третьем или в четвертом. В школу ходили за три километра в холод, ветер, стужу. Правда, иногда по дороге попадалась повозка с лошадью, а иногда приезжало такси. Такси в то время – это небольшой грузовик, покрытый брезентом. Внутри вокруг бортов прикреплены деревянные скамейки, холоднющие, но и этому мы были очень рады. В машине всё-таки едем. Но в основном в школу ходили пешком. Придешь, бывало, с холода, и быстрее к печке. Встанем вокруг неё и греемся, а печка-то еле-еле тёплая.
Школа была деревянная, одноэтажная с двумя крылами. В одном крыле жил директор с семьёй, а в другом проживала пожилая уборщица. Около того крыла, в котором жила она, располагался наш класс.
В школу обеды ребята приносили из дома – кто хлеб с маслом, кто картошку. Белый хлеб был невиданной редкостью. Еще возили школьникам обеды на тележках, в мешках булочки с маком по четыре копейки или плюшки по шесть копеек. Иногда привозили тефтели в кастрюлях. Этот неповторимый запах предательски заполнял все углы классов нашей школы.
И вот однажды привезли те самые тефтели. Скоро время обеда. Вдруг учительницу куда-то вызывает директор. Учительница ушла, нам строго-настрого наказала сидеть тихо. А мы, любопытные, начали выглядывать за дверь. Смотрим, никого нет, а на кухне стоит кастрюля с тефтелями. Запах от неё исходил такой аппетитный, что нам, полуголодным детям, аж дурно становилось. Кто-то из ребят открыл крышку кастрюли и шепчет: «Ребята, ребята, здесь тефтели! Кто будет?» Девочки испугались, а один мальчик, по-моему, Толя (был заводилой в классе), взял да и съел одну. Тогда к кастрюле друг за другом потянулись все. Сколько мы их съели, не знаю. Я тоже не прошла мимо, съела одну. И как ни в чём не бывало, все сели за свои парты. Пришла учительница, продолжила урок. Лишь после окончания всех уроков начали разбираться, куда делись тефтели? Все отнекивались, никто не брал на себя вины, ни мальчики, ни девочки, ни уборщица. А когда наша учительница стала нас защищать, я поняла, что мы совершили что-то ужасное. Но признаться – значит, предать всех, весь класс. Годы прошли, у меня уже внуки, внучки, но мне до сих пор стыдно за этот проступок.
ДЕРЕВЕНСКОЕ ДЕТСТВО
За мостом, где в проулке была конюшня, всё поле до лесочка было засажено огурцами. Многие дети ходили воровать эти огурцы. Охранял их строгий мужик на лошади, и мы, девчонки, побаивались его. А по осени так много оставалось этих огурцов, мы вёдрами собирали и носили их домой. Мама выбирала из них что получше и оставляла на засолку, а остальные отдавала овцам и свиньям. В деревне у всех в то время во дворе было много скотины. У мамы, например, кур было около 50 штук. Были гуси, по осени в один год, помню, было их 28 штук. Овцематок около трёх голов, корова, теленок и, конечно, свиньи. Мы никогда не жили без мяса и молока. Мама была очень работящей женщиной. С высоты своих лет я теперь диву даюсь, как она всё успевала? Стирала вручную, готовила детям, сажала и выкапывала огород 50 соток, воду носила на коромысле, а столько во дворе скотины.
Но и мы, маленькие дети, с 6–7 лет уже все были в работе. Я, например, по весне караулила гусят. Возила в город с подругой в корзине яйца на продажу – наберем 100 штук и везём на базар. Десяток яиц – 1 рубль, а 100 штук – это 10 рублей! Очень хорошая поддержка семье. Аванс в то время в совхозе давали 30 рублей. Гусей, чтобы высиживать гусят, сажали под кровати. По весне почти под каждой кроватью сидела гусиха в ящике. Бывало, забудешь про неё, утром опустишь ноги, а гусь тут как тут ущипнет ногу.
Ходили по очереди пастушить овец и коров, почему-то их тогда выпускали очень рано – где-то около пяти утра. Выгонишь коров на луга, а их и не видно от тумана, так и бредешь за ними – куда они, туда и ты.
Только где-то к часам десяти воздух нагреется солнцем, тогда и увидишь своё стадо целиком. Боялась волков, собак, почему-то очень боялась медведей, хотя в жизни ни разу не повстречала их. Да и сейчас пусть меня Бог спасет от них.
С коровьего молока собирали сметану, со сметаны набивали масло. Наберешь трехлитровую банку сметаны и бьёшь ее, пока не превратится в масло. А потом бабушка топила его на печке, добавляла соль, и это сливочное жёлтое масло разливала в кастрюли или в горшки. Лишнее масло тоже продавали или сдавали в счет налога.
Свиней меньше двух голов не держали, и каждую осень одну свинью сдавали. Увозили в Глазов, в Никольскую пельменную, или в Балезино – в железнодорожную закусочную. Гусей по осени щипали и из перьев готовили матрас и подушки, ничего в хозяйстве не пропадало.
Из овечьей шерсти вязали варежки и носки, валяли валенки. Я помню, что только за одну зиму изнашивалось до трех пар носков, а варежек хватало на неделю. В ту пору зимы были очень холодные, но для нас, детей, зима была самым хорошим временем. Бывало, так накатаешься на горке, аж варежки становятся дубовыми, пальто стоит колом, на глазах слёзы от холода, а руки опухали, становились красными. Придешь домой, получишь ремня от отца, а мама пожалеет нас, быстро уложит на печку, на кирпичи, укроет тулупом, а наутро все живые и здоровые бежим в школу.
РОДНИКИ, КОЛОДЦЫ, РЕЧКА
В деревне было два колодца-журавля, один был за огородом Чиркова Трифона Артемьевича, а другой – за огородом Назар Ондрея, то есть Чиркова Андрея. Колодец-журавль представлял собой толстую жердь у колодца, с ведром на одном конце и грузом на другом. Масса противовеса выбиралась так, чтобы вытаскивание наполненного ведра из колодца требовало минимальных усилий. Вода в колодцах была чистая, чистая, прозрачная и холодная. А мы, дети, уставшие после прополки, бегом бежали пить эту чистую, колодезную воду.
По берегам речки Омутнинки били роднички, оттуда брали воду деревенские жители. Родник на ул. Тёпыльпал был очень ухоженным, с ковшом, закрывался сверху крышкой. Вода в нем была очень вкусная, и люди приходили её брать на чай. Наталья Демидовна Ельцова вспоминает: «Идешь за водой, а из дома напротив родника выходила бабушка с палкой и смотрела, в платке ли ты и с ковшом ли? Обязательно, чтоб на голове был завязан платок, если не было платка, она начинала ругаться и не разрешала брать воду». Другой родничок был на конце улицы Можга. С этого родничка воду брала вся улица. И последний родничок был напротив дома Чиркова Юрия Фёдоровича.
Каждую весну родники затапливало, и мужчины чистили их. На каждый из них устанавливали бочку, поэтому текла чистая, прозрачная вода, казалось, прямо из бочки.
Вспоминая про родники и колодцы, как не вспомнить про нашу речку Омутницу, или правильнее Омутнинку. Течёт она посередине деревни, не очень глубокая, ныне заросшая ивняком. А раньше в пятидесятых, шестидесятых, семидесятых годах в речке водилась всякая рыба. Мы с отцом часто рыбачили. Отец за зиму обычно навяжет три штуки наметов, один оставлял себе, а два других продавал. Говорил: «Айда, дочка, пошли рыбачить». Мы брали намет и ботало (ботало – это жердь, на конце которой железная банка или что-нибудь железное, тяжёлое). Я обычно держала намет, а отец ботал. Пригонит рыбу, потом мы вдвоем вытащим на берег намет. Рыбы в речке было много, водились сорожка, пескари, усачи, вьюны. Но мы собирали только рыбу парзан (по-удмуртски), по бокам у рыбки были ромбики, в простонародье этих рыбок называют солдатиками. С отцом наберем маленькую корзину этих солдатиков, и он как-то быстро их почистит, бывало, и пожарит с яйцами и с луком. Для нас, деревенских детишек, эта еда просто объедение. Костей у рыбы вообще не чувствовалось. Сейчас эта рыба уже не водится, да и речка вся почти замусорена, родников тоже нет. Правда, полоскать бельё, т.е. дорожки, половики все же ходим на мостик над речкой.
