Потому и сами не евши…

Хроники голода в деревнях Глазовского района: век ХХ

Ливий Петрович Ураков, уроженец деревни Адам Глазовского района, вошел в историю нашего края как замечательный лектор и журналист, доцент Глазовского пединститута, кандидат исторических наук и член Союза писателей.

Ливий Петрович Ураков (1926-2006)


Самым известным его литературным произведением стала автобиографическая повесть. В этой искренней и пронзительной книге Ливий Петрович рассказал не только о своей трудной юности и службе солдатом на фронтах Великой Отечественной войны, но и о невыносимо тяжелой жизни в 30–40-е годы ХХ века его земляков — колхозников Северной Удмуртии.

НЕДОРОД ЗА НЕДОРОДОМ
Одним из самых запоминающихся эпизодов повести стала сцена смерти от голода деда автора — старого крестьянина Кит Микита. В наше относительно благополучное и сытое время трудно представить себе весь ужас той ситуации, когда в мирное время, в 1937 году, в своем доме на глазах родных умирает человек — не от болезни, не от старости, а от того, что в семье нет еды!

Помимо голода 1936-1937 гг., Ливий Ураков в своей повести вспомнил и о других продолжительных голодовках, выпавших на долю крестьян Глазовского района в годы войны и послевоенное время. Но возникает вопрос: насколько подобные трагедии были привычны для жителей глазовских деревень?

Следует сказать сразу — в домах крестьян северной Удмуртии голод был частым гостем задолго до ХХ века. Неурожаи и засухи в истории России были самым обыденным явлением. Упоминания об этих бедствиях, неизбежным спутником которых был голод, встречаются в летописях еще со времен Киевской Руси. Не стала исключением и Удмуртия. Тяжелый и непрестанный труд удмуртского крестьянина не всегда находил свое полноценное вознаграждение. Урожаи были низкими, чему виной были и примитивная культура земледелия, и неблагоприятный климат, и капризы погоды. Причиной неурожая могла послужить даже небольшая засуха или заморозки, холодное или дождливое лето. Недороды повторялись каждые несколько лет. Известно, что в 1899 году Глазовский уезд поразил очередной неурожай, а уже четыре года спустя следует новый, не менее серьезный недород.

Крестьяне-удмурты Глазовского уезда. Начало ХХ века. Фотограф Петр Молчанов


У НАС НЫНЧЕ НЕ ГОТОВИЛИ

В 1886 году в журнале «Северный вестник» неизвестный автор так описывал жизнь крестьян Глазовского уезда: «С немалым трудом обрабатывает тут человек малоплодородную землю, с трудом отыскивает работу и какие-нибудь другие источники существования, кроме земледелия, и с трудом продает то, что добудет из земли, для удовлетворения других своих нужд, кроме пропитания, а некоторые из этих нужд, как, например, подати, столь же обязательны и даже, пожалуй, еще обязательнее пропитания…

Даже проезжая на почтовых по большим дорогам, где крестьянин все-таки достаточнее, на вопрос: нельзя ли чего-нибудь поесть, вы часто получаете в ответ: «У нас нынче не готовили», «Нынче хлебов не пекли, вся мука вышла» или прямо: «А уж поесть-то, родимый, нечего, потому и сами не евши». Главных причин этому две: малоплодородность земли, в связи с неурожаями и разными другими бедствиями и плохими условиями хозяйства вообще, и 2) количество податей…» Часто бывало, что крестьянин, продавший осенью хлеб для уплаты многочисленных налогов и платежей, весной был вынужден покупать его обратно для сева и пропитания семьи.

Крестьяне-удмурты Глазовского уезда. Начало ХХ века. Фотограф Петр Молчанов


А ГДЕ ЖЕ ГОЛОД?

По свидетельству известного писателя и общественного деятеля Владимира Короленко, принимавшего в 1892 году активное участие в организации помощи населению пораженной неурожаем Нижегородской губернии, самый страшный голод зачастую был почти незаметен для постороннего наблюдателя: «Даже на месте, в волостях, только привычный глаз отличит по первому взгляду голодающую деревню от сравнительно благополучной. Ребятишки катаются с гор на салазках, курится над трубами жидкий дымок, в окна глядят на проезжего равнодушные лица… А где же самый голод?»

Глазовское уездное земство, ввиду плохого урожая в уезде, время от времени, как, например, в 1903 году, было вынуждено просить у властей Вятской губернии средства на закупку скота, «продовольственного и семенного хлеба» для пострадавших от недорода крестьян, и организовывать общественные работы «с целью доставления нуждающемуся населению заработков».

УЖАСАЮЩИЕ ВЕЩИ

После 1917 года удмуртского крестьянина, уже перенесшего немалые лишения во время Первой мировой войны, ждали еще более тяжелые испытания. Сначала, после ввода большевиками грабительской продразверстки, в 1918 году по всему Глазовскому уезду прокатываются крестьянские мятежи. А в 1919-м почти вся Удмуртия более полугода пылает в огне кровопролитных сражений между красными войсками и армией адмирала Колчака. После окончания боев Гражданской войны страну в 1921 году поразила жестокая засуха, ставшая причиной массового голода, одного из самых опустошительных в мировой истории.

Согласно телеграмме заведующего Вотским областным бюро Российского телеграфного агентства, в апреле 1922 года в Глазовском узде было зарегистрировано 112 тыс. голодающих, что составило 70 % всего населения. Только в Глазове в январе 1921 года было зафиксировано 15 смертей от голода, в феврале — 35, в марте — 67. В уезде в январе как минимум погибли 474 человека, а в феврале — уже 640. «В деревнях ужасающие вещи: голодные смерти, самоубийства, паническое бегство, бросание на произвол детей, стариков, калек. Питаются лебедой, жмыхом, лошадиным навозом… массовая вырезка, падеж скота, грабежи усиливаются…»

ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ

Согласно другой сводке, Глазов, стоящий «на перепутье к благополучным губерниям», был переполнен беженцами из голодающих уездов. «Стихийное движение, никем не регулируемое, разрастается с каждым днем. Железная дорога ссаживает безбилетных беженцев, голодные, спасаясь от смерти, длинной вереницей идут пешком по проселочным дорогам, сотни детей и женщин гибнут…»

Спустя несколько месяцев, благодаря усилиям большевистских властей, помощи американской и французской благотворительных миссий, а также хорошему урожаю 1922 года и введению продналога это страшное бедствие удалось преодолеть.

БЕЗ СРЕДСТВ К СУЩЕСТВОВАНИЮ

Неустойчивое равновесие и относительное благополучие в удмуртской деревне продолжало сохраняться до конца 1920-х годов. Но в 1928 г. начинается череда кампаний за насильственную коллективизацию села, призванная обеспечить финансово и материально проводимую в стране форсированную индустриализацию. В Удмуртии большая часть крестьянства была загнана в колхозы и фактически ограблена. Как правило, во время хлебозаготовительных кампаний в пользу государства изымался весь хлеб – и семенной, и выданный на трудодни. Так, крестьяне оставались без средств к существованию. Закономерным итогом такой политики стал жестокий голод 1932-1934 гг., начавшийся после очередного неурожая.

«Продразверстка». Художник Иван Владимиров


В ПОИСКАХ ЛУЧШЕЙ ДОЛИ

Согласно секретным сводкам Глазовского районного отделения ОГПУ, в 1932 г. «все обостряющиеся продовольственные затруднения» создали в Глазовском ёросе «почву для агитации за массовое переселение колхозников на Украину и другие земли, и нарастают тенденции за немедленное распределение ссыпанных семенных и страховых фондов.

Значительная часть колхозов, а особенно колхозников, охвачены прод. затруднениями, есть и такие случаи, что отдельные семьи буквально голодают. Полученный на заработанные трудодни хлеб уже съеден или осталось самое незначительное количество…
По ёросу в целом отмечены случаи, когда целые селения подают заявления о переселении, мотивируя тем, что на их родине в настоящем году большой недород и что вообще хлеб родится плохо… колхозники без всяких документов выезжают из деревни. Самовольные выезды на отхожие заработки имеют массовый характер…»

К ноябрю 1933 г., по словам чекистов, «на отхожие заработки на сегодняшний день из Ероса ушло до 1,5 тыс. чел.
В д. Карасево 10 хозяйств переселилось на Кубань, сейчас имеют намерение ехать еще до 20 хозяйств, что создает реальную угрозу в весенний сев. Посылка ходоков по подысканию мест переселения имеет место и в других пунктах Ероса…»

ОБУЗА ДЛЯ СЕМЬИ

Другой доклад ОГПУ был посвящен трагедии, произошедшей 16 декабря 1933 г. «В деревне Адам, Глазовского ероса, покончил жизнь самоубийством через повешение дед красноармейца МАКСИМОВ Николай, 80 лет от роду, удмурт, середняк, колхозник. Причиной самоубийства послужило систематическое недоедание в виду того, что старика снохи ограничивали в питании из-за недостатка продуктов в хозяйстве, особенно хлеба. Старик до этого говорил, что он является обузой для семьи и что ему следовало бы умереть.

В семье мужчин нет, глава хозяйства Максимов Аркадий служит в рядах РККА на действительной военной службе. Трудодни семья заработала недостаточно, к тому же на трудодень в этом колхозе хлеба приходится по одному кг, который был получен авансом еще задолго до распределения доходов колхоза.

Наиболее остро нуждающихся в хлебе в этом колхозе насчитывается 21 хозяйство, три из них – красноармейские семьи, остальные или с малым количеством трудоспособных или вновь вступившие колхозники весной текущего года».

ОТДЕЛЬНЫЕ ШТРИХИ

Как говорилось в еще одной сводке ОГПУ за январь 1934 г., «увеличились тенденции населения, особенно заречной стороны ёроса к переселению в другие пункты республики. Отходничество приняло большие размеры, буквально не поддающееся учету.

В колхозе Папогово в пищу идет главным образом картофель, который есть не у всех. Отдельные семьи буквально голодают. Например, семья Учанева Якова Федоровича сидит полторы недели голодом, в результате чего мальчик лет 7 лежит при смерти. Есть настроение за немедленное распределение сем. материала…»

В 1934 г. правление Верх-Кузьминского сельсовета было вынуждено обратиться к руководству Глазовского ёроса с просьбой об оказании продовольственной помощи сразу трем колхозам на период прополочной кампании ввиду их «очень трудного положения в продовольствии». И можно не сомневаться, что все вышеописанное – лишь отдельные штрихи общей картины огромной народной беды.

Погрузка зерна на Глазовском заготпункте, 1930–50-е годы


НАПАСТЬ ЗА НАПАСТЬЮ

Летом 1936 г. Удмуртию снова поражает жестокая засуха. Как вспоминали очевидцы, «земля потрескалась, посевы высохли». Но госплан поставок хлеба и других продуктов был снижен незначительно, что стало причиной нового голода, по тяжести и масштабам сравнимого с бедствием начала 1920-х годов. Хлеб выметался из колхозов подчистую. При этом известно, что государство располагало в то время крупными зерновыми резервами. Однако здесь снова срабатывал беспощадный механизм сталинской заготовительной системы.

Агитплакат 1933 года


По свидетельству очевидцев, колхозники ели падаль, гнилую солому, древесину, клеверную мякину, молотую солому. Вспыхнула эпидемия тифа, начали массово умирать дети, возросло число беспризорников. Но, в отличие от начала 1920-х, на голод 1936 г. власти опустили непроницаемую завесу молчания. По результатам переписи населения 1937 г., за год в результате голода, эпидемий и нового бегства крестьян население большинства сельских районов Удмуртии сократилось на 10 %.

Как вспоминал Ливий Ураков, «в Адаме и раньше в некоторых семьях хлеба не хватало до нового урожая. От этого в отдельные годы кто-то умирал из старых или малых. В то же время в других семьях люди питались сносно, а трактористы вообще не имели представления о недостатке еды».

В тот год «в Адаме снова хлеб не уродился. Что смогли намолотить, почти полностью, за исключением семенного фонда, вывезли государству. На выдачу колхозникам в конце года по трудодням, кроме отвея, ничего не осталось. При таком положении дел единственной надеждой для многих оставался картофель, выращенный в собственном огороде. Но к лету кое у кого и он вышел весь…»

С ЛЕБЕДОЙ ДА ОСОТОМ

Кит Микит, дедушка Ливия Уракова, умер в середине лета 1937 года, в «самые тяжкие дни… за несколько недель до нового урожая…» Писатель вспоминает: «Подкармливали мы его изредка: подавали ломтик хлеба или печеную картошку. На большее у нас не было запасов. Хлеб брали в магазине, деньги считали до копейки…» В Адаме люди спасали себя от голодной смерти самыми разными средствами. Кит Микит сушил и просеивал липовые опилки, для того чтобы вместе с лебедой или осотом сварить из них горячий бульон. В других семьях похлебку могли заправить кусками мяса павшей скотины.

Ливий Петрович, которому тогда было всего 11 лет, впоследствии с горечью писал: «До смерти дедушки мне казалось, что страдают от недоедания в общем-то лодыри. Не хотят работать в колхозе по-настоящему, мало зарабатывают трудодней и оттого бедствуют. Но вот приказал долго жить дедушка, и у меня раскрылись глаза: умирают от голода отнюдь не бездельники…»

Особый трагизм смерти Кит Микита заключался еще и в том, что старик был вынужден выбирать — есть ли кусочки хлеба, перепадающие ему время от времени от родных, зная при этом, что его жена-старуха вскоре умрет от недоедания, или, высушив весь этот хлеб, оставить ей, и тем самым подписать себе смертный приговор. Кит Микит свой выбор сделал и ушел из жизни, но его жена, бабушка Шактар, получив сухари от умирающего мужа, осталась жить.

Только новый хороший урожай 1937 года прекратил голод в глазовских деревнях.

ЛИХОЛЕТЬЕ

С началом Великой Отечественной войны для деревень Северной Удмуртии наступает время еще одного голодного лихолетья. Все трудоспособные мужчины ушли из колхозов на войну. Дома остались лишь женщины, старики и дети, на плечи которых легли все сельскохозяйственные работы. Почти весь хлеб, мясо, молоко, масло, мед, овощи, скот и птица, денежные суммы сдавались для нужд фронта и тыла. Но при этом во время войны крестьяне не обеспечивались никаким пайком, как жители городов. От голода в деревнях порой вымирали целые семьи. В таких тяжелейших условиях сельским жителям помогали выживать только собственные огороды и горький опыт, накопленный во время предыдущих голодовок.

Агитплакат 1944 года


По свидетельству ветерана трудового фронта Доминики Поздеевой, «еда в годы войны была скудная, в основном питались травой. Многие крапиву собирали и варили. У нас мама крапиву не варила. Она рано высеивала свеклу, и мы ели нарубленные свекольные листья. Пока корова была — молочком заправляли. Картошечка поспевала — варили картошку. Понемножку с осени давали зерно. Мама умудрялась в течение всей войны что-то съестное приготовить. То дикого щавеля надергает и высушит для супа, то листьев каких-нибудь сушеных перемешает с мучкой, лепешки состряпает, чтобы нам было что пожевать».

Глазовская заготовительная контора. Очередь на сдачу зерна, 1940–50-е годы


ГОЛОД НЕ ТЁТКА…

Другой ветеран трудового фронта Геннадий Лекомцев, встретивший войну подростком, писал: «В колхозе за работу платили овсяной мукой, по 150-200 граммов в день. Этого хватало, чтобы сварить баланду на ужин…

В войну колхозные лошадки были сплошь больны, мерли. Туши ветеринар велел сжигать за околицей. Мы поджигали солому, а тушу закапывали в снег. Потом тайком рубили ее и на санках везли домой. Варили долго-долго и ели мертвечину. Голод не тетка…

Весной, когда сходил снег, каждая семья получала в пользование прошлогоднее картофельное поле. Мы руками буквально перепахивали его в поисках перемерзших картофелин. Лепешки из них получались черные, как уголь. Ели кору, траву, солому. Пухли, мерли. Похоронить умершего — тоже была проблема. Ночью отдирали доски от какого-нибудь сарая и мастерили мало-мальский гроб. Поминали покойника без куска хлеба, в лучшем случае теми же картофельными лепешками…»

Хлебная карточка за март 1942 года, Глазов


ОПЯТЬ НА ЛЕБЕДУ И СУРРОГАТЫ

После Победного мая 1945 года удмуртская деревня продолжала страдать от постоянного недоедания. В 1946 году крестьянам пришлось пережить еще одно испытание на прочность. Значительную часть территории Советского Союза, в том числе и Удмуртию, охватывает сильная засуха. В деревни опять возвращается голод. Любые попытки правлений колхозов оставить у себя для крестьян хотя бы часть хлеба неуклонно преследовалось как уголовное преступление. Всего в Советском Союзе в то тяжелое время от голода и вызванных им болезней погибло около 2 млн. человек.

Многие колхозники были снова вынуждены перейти на лебеду и различные суррогаты. Особенно много умирало маленьких детей. Как вспоминал Ливий Ураков, ранней весной 1947 года его семья в деревне Адам была вынуждена питаться гнилой картошкой, которую таскали с колхозного поля: «Занимались этим все — и мама, и сестра с братишкой. Но поле одно, а ищущих, считай, десятки. Картофель кончился — кинулись на зерновые поля шастать. Хватали все, что под руки попадет: одинокие колосья ржи, ячменя, овса на корню или с земли, остатки зерен на месте бывших скирд и суслонов… И смерть миновала нас. Но мама заболела эпилепсией…»

Колхозники Удмуртии, 1953 год


ПРИЗРАК ГОЛОДА УХОДИТ…

В соседнем Юкаменском районе, согласно докладной записке районного отдела здравоохранения от 5 апреля 1948 года, в большинстве колхозов «хлеб не выпекался с октября, болтушки нет с февраля. Картофель… в большинстве колхозов Юкаменского района в этом году вымерз. Пищу приготовляют из кочней капусты, мягкого клевера и лыка. Подобным образом приготовленную пищу употребляют взрослые и дети…»

После 1948 года страшные вспышки голода в Удмуртии больше не повторялись. Но полуголодное существование крестьянина, задавленного налоговым гнетом и хлебопоставками, продолжалось вплоть до смерти Сталина. Только в середине 1950-х годов, после проведения серьезных реформ в сельском хозяйстве и начала освоения целины, призрак голода окончательно уходит из удмуртских деревень. И будем надеяться, что навсегда.

Глеб КОЧИН, научный сотрудник Глазовского краеведческого музея